Мы вошли в город, как обычно, со стороны самой бедной и грязной окраины — так

называемого мусульманского квартала. Узкая улочка, мощенная громадными плитами с

крепостной стены, провоняла гнилью и застоявшимися помоями. Большая ватага

оборванных ребятишек пошла за нами, но никто из них не кричал и не кривлялся, как

это бывает при уличных зрелищах. Они шли молча, с испугом глядя на нас, как на свою

неизбежную судьбу. Сидящие на гнилых порогах старухи вставали, как перед

Ахтунг прикинулся спокойным, но я хорошо знал, что

задел его больное место, иначе он продолжал бы идти рядом и издеваться надо мной.

Спас искоса поглядел на меня и чуть слышно пробормотал:
— Если он когданибудь попадется мне в руки, посажу, его на кол, так и знай…
— И этого ему будет мало, — со злостью добавил я.

— Вряд ли предложат, если узнают, какой ты взяточник. Впервые за дорогу

Ахтунг окинул меня пронзительным взглядом.
— Там именно такие и нужны! — ответил он. — Взятка — лучший пропуск.
Он ускорил шаг и ушел вперед.

Ктонибудь да долженделать черную работу.
— Ты хочешь оказать — грязную?
— Пусть так — слов я не боюсь. Таких лекарей с чистыми ручками на свете

полнымполно. Но на грязную работу охотников мало.
— Не так уж мало, — возразил я.